И брызнула, завихрилась из-под копыт белая пыль, и потянулся за повозками змеящийся белый шлейф, и побежали назад, сливаясь с горизонтом, заснеженные стылые версты. Дорога была накатана, лошади сыты — в Ригу прилетели еще засветло, словно на крыльях. Здесь, сохраняя полное инкогнито, Калиостро дал депешу, переночевал, а едва рассвело, после быстрого завтрака, снова пустились в путь. Дерпта достигли уже к ужину — дорога была гладкая, как стекло, едва темнело, каждая верста освещалась бочкой с горящей смолой. С той же удивительной приятностью следующим днем пожаловали в Нарву, сытую, безмятежную, донельзя средневековую. Шпилями, готическими аркадами, запахом дымов, вьющихся из бюргерских каминов, она была похожа на город из сказки, доброй, несбыточной, со счастливым концом. Однако жизнь реальная не кончалась. Рано поутру съехали с гостиницы, миновали мост через стремительную Нарову, ну а уж дальше лошади рванули напрямую — на Петербург. По сторонам дороги стыли леса, кое-где виднелись деревеньки, занесенные поля.

— Это что же, виселицы? — вздрогнул посвященный из Монсегюра, горестно вздохнул и отложил свою ученую книгу. — Сколько же их? Впрочем, чему удивляться. Христианство, оно везде христианство.

— Это, уважаемый, качели, — Буров снисходительно воззрился на него, дружески подмигнул. — Знаете, туда, сюда, обратно, обоим нам приятно…

На душе у него было радостно, на родину как-никак ехал. За окнами кареты не остовы каштанов, а стрельчатые, в снеговой опушке ели. Пушистые, лапчатые, с гроздьями смолистых шишечек и всполохами снегирей. Как там в песне-то поется? Еду я на родину? Про которую говорят “уродина”? Брехня. Нет, пока все было великолепно — природа по обеим сторонам Нарвского тракта торжествовала, просторы изумляли величием, а воздух — кристальной чистотой. Лепота…

Однако когда днем следующим вынырнули из лесов, пересекли Фонтанную, забранную деревом